Число диагнозов мышечной дисморфии или «бигорексии» растет. Психоаналитический подход предлагает объяснение – и более здоровый путь. Об этом пишет Том Вулдридж (Он — психоаналитик, декан-основатель Школы психологии в Университете Голден Гейт в Сан-Франциско и директор Лаборатории человеческих систем, которая исследует роль ИИ и других новых технологий в человеческих системах).
Перед моей первой консультацией с Даниэлем — собирательным образом нескольких молодых людей, с которыми я работал, — он стоит в зале ожидания, выпрямившись как струна, весь в напряжении. Его футболка облегает тело, сформированное многочасовыми тренировками. Вены проступают под кожей. В моем кабинете он быстро рассказывает о своем плане тренировок, о протеиновых коктейлях, которые он смешивает каждые несколько часов, и о добавках, которые он покупает в магазине, где продаются порошки в больших пластиковых контейнерах. Когда я спрашиваю, как он себя чувствует, он улыбается, неопределенно пожимает плечами и говорит: «Всё хорошо. Стараюсь быть дисциплинированным».
В последующие недели я обнаружила, что эта «дисциплина» стала определяющей осью его жизни. Она настолько усугубила существовавшую ранее склонность к ригидности и тревожности, что его партнерша настояла на том, чтобы для продолжения их отношений он обратился за помощью к врачу. Каждое утро он просыпается до рассвета, чтобы потренироваться перед школой, взвешивает каждую порцию еды, смотрит в зеркало десятки раз в день. Его охватывает паника, если он пропускает тренировку, и сильное чувство вины, если он съедает что-то, чего нет в плане питания. Под этой строгостью скрывается невысказанный страх. Если он расслабится хотя бы на мгновение, его тело его подведет. Смягчится. Станет обычным.
Даниэль далеко не одинок. За последние несколько десятилетий среди мальчиков и молодых мужчин укоренилось новое расстройство — мышечная дисморфия . Она характеризуется убеждением, что тело недостаточно мускулистое или подтянутое, независимо от его размеров или рельефа. Со стороны это может выглядеть как проблема, коренящаяся в неуверенности в себе или низкой самооценке, но за этим скрывается нечто более глубокое .
ОКонечно, здоровая дисциплина может быть источником опоры и смысла жизни. Вы можете ходить в спортзал, потому что движение помогает вам чувствовать себя более вовлеченным в жизнь или потому что вы цените результат в виде хорошей физической формы. Вы отдыхаете, когда устали, и гордость в основном проистекает из усилий, а не из результата. Но когда тренировки нельзя пропустить без огромного чувства вины, а приемы пищи определяются страхом, рутина перестает приносить пользу человеку. В этом случае дисциплина превращается из источника силы в самонаказание.
В клинической практике мышечная дисморфия относится к категории дисморфических расстройств тела. Ее последствия очевидны: изнурительные диеты и многочасовые тренировки в спортзале каждый день, часто в ущерб социальным мероприятиям. Недавние исследования показывают, что у каждого десятого мужчины, посещающего спортзал, наблюдаются значительные симптомы; среди подростков эти показатели растут. Мышечная дисморфия чаще встречается у мужчин, чем у женщин, хотя точное соотношение оспаривается, и многие женщины также страдают этим расстройством (их опыт также заслуживает внимания, но об этом мы поговорим в другой статье).
Если мышечная дисморфия — это не проблема восприятия собственного тела, то что же это? В психотерапевтическом плане можно сказать, что сила Даниэля — его мышцы — делают то, что не могут сделать его слова. Они удерживают то, о чём нельзя подумать, превращая тревогу в движение и мышечную массу. То, что кажется повествованием о теле, на самом деле — о чувствах. Существует культурное уравнение, связывающее самооценку с мастерством и эмоциональным контролем. С раннего возраста многие мальчики в той или иной степени усваивают, что их безопасность зависит от силы, а чувство принадлежности — от неуязвимости. «Будь мужиком», «не будь слабаком»: эти слова настолько обыденны для многих из нас, что мы их почти не слышим. К подростковому возрасту многие уже принимают простое, хотя и в основном бессознательное, убеждение: лучше быть бесчувственным, чем уязвимым.
С раннего детства они отождествляли нежность с опасностью и уязвимостью и передавали этот эмоциональный урок из поколения в поколение, словно семейную реликвию.
Для большинства мужчин призыв быть сильным звучит тонко. Он исходит из взгляда, молчания, множества маленьких уроков, усвоенных в процессе развития. Иногда это отец, который не выносит вида слез своего сына. В других случаях это тренер, который смешивает унижение и мотивацию. Или это интернет-инфлюенсер, чье подтянутое тело и уверенный голос вселяют надежду на преображение. Как бы то ни было, послание одно и то же: не будь уязвимым.
В психоаналитическом плане эти фигуры воплощают отцовскую функцию (название которой проблематично, поскольку она может быть присуща людям любого пола), которая помогает ребенку отделиться, индивидуализироваться и обрести собственную самостоятельность. Когда это работает хорошо, это способствует развитию чувства уверенности и любопытства. Однако, когда это терпит неудачу, эта автономия превращается в ужас, а стремление к безопасности трансформируется в стыд. В лучшем случае отцовская функция также демонстрирует выносливость. Стойкость, которая помогает противостоять трудностям без отрицания. Но когда эта функция лишена нежности, сила вырождается в подавление собственных чувств.
В нашей культуре отец по-прежнему чаще всего выполняет основную отцовскую функцию. Многие из моих пациентов выросли с отцами, которые, безусловно, не были чудовищами. Это были мужчины, боявшиеся собственной мягкости. В раннем возрасте они отождествляли нежность с опасностью и уязвимостью и передавали этот эмоциональный урок как семейную реликвию. Сила сына служила отцу утешением, даже когда авторитет отца становился для сына тюрьмой. Другие мои пациенты находили своих отцовских фигур в спорте, где любовь дозируется, а похвала в основном зарабатывается болью и соревнованием. «Преодолей это», «не сдавайся», «играй, несмотря на боль». Подобные фразы, вероятно, были призваны укрепить стойкость, но они учили эмоциональному отречению.
По мере взросления эти голоса начинают жить в его психике. Я думаю об этой внутренней отцовской фигуре как о своего рода призраке, который следит за каждым движением мальчика, каждым его чувством. Она подталкивает его поднимать больший вес, бегать дальше, подавлять себя еще сильнее. Она отзывается в броских лозунгах о «тяжелом труде» и «дисциплине», в перепалках в раздевалке и в презрении, которое многие мужчины испытывают к собственной зависимости. Именно культурная атмосфера внушает мальчикам, что потребность в утешении — это немужественно.
Первый язык, на котором мы говорим, — это язык тела. Прежде чем мы успеваем дать голоду название, мы кричим. Прежде чем мы успеваем сказать «Мне страшно», наш желудок чувствует пустоту. В идеальной ситуации кто-то помогает нам перевести эти ощущения в смысл. Облекая чувства в слова, мы можем осмыслить их и, таким образом, получить определенную свободу выбора в отношении них. Если я знаю, что мне грустно, я могу обратиться за сочувствием к другу или дать себе время и пространство, чтобы пережить горе. Но если я не знаю, что мне грустно, я, скорее всего, буду совершать действия, которые носят мотивирующий характер, потому что это единственный способ избавиться от неприятного чувства, скрывающегося под поверхностью.
Многих мальчиков не учат этому искусству перевода. Некоторые чувства, такие как страх, стыд и тоска, остаются в значительной степени невысказанными. Не потому, что у них нет этих эмоций, а потому, что они усвоили, что их выражение приведет к насмешкам или отчуждению. Поэтому их тело становится единственным средством выражения. Оно становится жестким там, где должна течь речь, и твердеет там, где нужна нежность. Спортзал с его повторяющимися ритуалами напряжения и расслабления становится одновременно убежищем и языком.
Мышечная дисморфия может казаться глубоко притягательной, даже праведной для тех, кто попал в её тиски.
В своей клинической практике я наблюдаю этот процесс прямо перед собой. Молодой человек начинает описывать конфликт со своим отцом или тренером, и как только воспоминание приближается к границам его чувств, его челюсть напрягается, дыхание прерывается, плечи поднимаются от невидимого напряжения. Через мгновение эмоция перемещается в мышцы. Иллюзия контроля заменяет зависимость. В пространстве, где могли бы развернуться слова, происходит действие.
Мышечная дисморфия может казаться глубоко притягательной, даже праведной, для тех, кто попал в её тиски. Чётко выстроенная структура, подсчёт, видимый прогресс — всё это создаёт ощущение целостности в хаотичной эмоциональной жизни. На языке психоанализа можно сказать, что эти мужчины пытаются выразить свои чувства действиями, а не словами. Они пытаются справиться с трудными чувствами с помощью имеющихся инструментов. Жим лёжа заменяет собой разговор, которого так и не состоялось; боль от молочной кислоты отвлекает от боли покинутости.
Со временем этот язык становится самовоспроизводящимся. Чем больше он, кажется, работает, тем труднее сдаться. В конце концов, мышцы, похоже, нас не подводят. Они не спорят, не бросают, не разочаровывают. И поэтому тело становится убежищем. Единственными отношениями, которые кажутся безопасными.
Когда Даниэлю становится грустно, он идёт в спортзал. После тренировки все прежние чувства рассеиваются, уступая место гордости за упругость своего тела. В этом нет ничего плохого, если время от времени справляться с эмоциями таким образом, но для Даниэля и других подобных ему людей это становится навязчивой идеей. Это опустошает их внутренний мир, так что любые сложные или трудные эмоции сменяются тревогой и стремлением к физической дисциплине и мышечной силе.
В терапии работа начинается с небольших разрешений: отдохнуть, почувствовать усталость, признать, что поиск силы стал изнурительным. Для многих это ощущается как радикальный сдвиг. Они привыкли понимать усталость как слабость, уязвимость как крах. Со временем моя цель состоит не в том, чтобы заставить их заменить силу мягкостью, а в том, чтобы интегрировать их, найти форму силы, которая может оставаться открытой и гибкой.
Быть достаточно сильным, чтобы чувствовать себя слабым — это парадокс, с которым рано или поздно приходится сталкиваться каждому мужчине.
Когда такой молодой человек, как Даниэль, может выразить свой гнев, вместо того чтобы направлять его на поднятие всё более тяжёлых весов, или если он может позволить себе почувствовать свою скорбь, развиваются не тело, а мышцы психики. Это психическая обработка : трансформация эмоциональных ощущений в смысл. Говоря менее техническим языком, это значит научиться понимать, что чувства не опасны. Энергия, которая раньше тратилась на физическую дисциплину, становится доступной для любопытства, отношений и других аспектов жизни. В нашей совместной терапии я помогаю Даниэлю научиться выражать свои чувства страха и печали, среди прочих, и, хотя он остаётся заядлым посетителем спортзала, его эмоциональный репертуар начинает углубляться.
В этом смысле терапия — это переосмысление отношения к силе. Я учу Даниэля и других пациентов, что искусство зрелости заключается в умении сочетать в себе силу и уязвимость. Я говорю им, что сила без уязвимости становится жёсткостью; уязвимость без силы — крахом. Быть достаточно сильным, чтобы чувствовать себя слабым — это парадокс, с которым рано или поздно приходится сталкиваться каждому мужчине. Только обретя силу, чтобы пробить свою броню, мужчины могут начать развивать чувство связи с собой и другими.
Конечно, всё это касается не только мужчин с мышечной дисморфией, и даже не только мужчин в целом. Все мы строим крепости — будь то с помощью своего тела, карьеры или идентичности — чтобы скрыть свою эмоциональную хрупкость. Однако у каждой крепости, какой бы элегантной она ни была, есть своя цена: изоляция, скованность, боль от отчуждения. Сама жизнь требует чего-то более проницаемого. Более человечного.
Цель состоит не в том, чтобы победить нашу уязвимость, а в том, чтобы развить к ней иное отношение. Воспринимать её как признак глубины, а не как недостаток, как путь, по которому входят близость и связь, эмпатия и истинная, основательная смелость. Тело, когда оно больше не вынуждено говорить за то, что не может сказать разум, становится мягче – не крепостью, а домом: достаточно сильным, чтобы дать убежище, достаточно мягким, чтобы дышать.
