«Массы никогда не знали жажды истины. Они требуют иллюзий, без которых они не могут жить».
Эта знаменитая чеканная строка из трактата Зигмунда Фрейда «Будущее одной иллюзии» 1927 года на протяжении почти века воспринималась академическим мейнстримом как досадный аристократический выпад стареющего венского психоаналитика против массмедиа и процесса демократизации. Оптимисты эпохи Просвещения — от Кондорсе до Джона Стюарта Милля — упорно верили, что тьма политических предрассудков представляет собой лишь временную недоработку школьных учителей, редакторов и библиотекарей. Стоит снабдить гражданина фактами, отменить цензуру и напечатать миллионные тиражи классиков — и разум восторжествует сам собой.
История двадцатого века и первых десятилетий двадцать первого цинично растерла этот гуманистический романтизм в пыль.
Фрейд в работе «Психология масс и анализ человеческого „Я“» вскрыл нечто гораздо более темное и устойчивое, чем обычный дефицит образования. Человеческая психика устроена таким образом, что нефильтрованный контакт с объективной реальностью причиняет ей почти физическую боль. Настоящая реальность хаотична, индифферентна к человеческим ценностям, наполнена случайными трагедиями, экономическими циклами и смертью. Она требует от индивида колоссального расхода когнитивной энергии, постоянного сомнения и, главное, непрерывного признания собственного бессилия перед ходом истории.
Иллюзия же работает как идеальный опиат. Она заменяет пронизывающий холод фактов герметичным психологическим бункером, где мироустройство внезапно обретает гармонию, у каждого кризиса появляются имя и фамилия, а на любой экзистенциальный страх находится готовая инструкция.
Веймарский опыт тридцатых годов прошлого века демонстрирует этот механизм в идеальных лабораторных условиях. Германия того периода обладала едва ли не самый образованной, технологичной и эстетически изощренной аудиторией в Европе. Веймарская республика располагала институтами свободной прессы, передовой университетской наукой и книгоизданием. Однако в момент, когда рухнула марка, а вслед за ней — и вся система социального воспроизводства, общество с облегчением отбросило в сторону сложные экономические раскладки Густава Штреземана. Вместо мучительной и долгой работы по восстановлению государственных институтов миллионы граждан выбрали примитивную, но исцеляющую самооценку сказку про мифический «удар ножом в спину» и всемогущих скрытых кукловодов. Это был не кризис недостатка информации, а массовый выбор в пользу психоза, освобождающего от личной ответственности.
Точно так же в разгар Великой депрессии в США Уолтер Липпман в фундаментальном труде «Общественное мнение» фиксировал, как средний американский обыватель выстраивает псевдосреду — условную картину мира, собранную из обрывков слухов и газетных заголовков. Человек реагирует не на реальный Нью-Йорк или Вашингтон, а на ту картинку, которую нарисовала ему редакция. А редакция, в свою очередь, неизменно идет на поводу у спроса: она продает клиенту не факты, а подтверждение его собственных ночных страхов и дневных надежд.
В современную эпоху цифровых экосистем фрейдовская концепция обрела промышленные масштабы. Социальные платформы и алгоритмические ленты не создавали человеческую глупость — они лишь монетизировали фундаментальную психологическую уязвимость вида. Большие данные моментально распознают тот уровень идеологического анестетика, который требуется конкретному пользователю, чтобы он не проснулся.
Если официальная статистика цен или демографии противоречит внутреннему миру потребителя, алгоритм покорно скрывает статистику и подсовывает видеоролик с харизматичным пророком, объясняющим все мировые беды кознями тайных лож или мирового правительства. Массе не нужен анализ — массе нужна эмоциональная разрядка. Ей требуется сакральный Отец в терминах того же Фрейда: вождь, алгоритм или мессия, который возьмет на себя бремя решения и назовет правых и виноватых.
Именно в этой точке рушится вся романтика современной публичной политики. Любая партия, общественное движение или медиапроект, апеллирующий к строгому разуму и сухим фактам, заведомо проигрывает демагогу, предлагающему яркую, законченную иллюзию. Ученый предлагает сомневаться и ждать вывода комиссии; демагог предлагает мгновенную уверенность и отпущение грехов. Выбор массы в этой ситуации предрешен задолго до начала выборов.
Критическое мышление остается штучным, элитарным и глубоко болезненным товаром. Отречение от удобной сказки требует от человека редкого вида мужества — способности смотреть на руины собственных заблуждений без желания немедленно зажмуриться и спрятаться под одеяло нового государственного или цифрового мифа.
И пока общество платит за отказ от интеллекта собственным суверенитетом, эта древняя аптека иллюзий будет работать с неизменной прибылью, какими бы красивыми лозунгами о свободе мы ни украшали фасады наших городов.
автор из Фейсбук.
